Эдуардас Межелайтис о себе

В настоящий кинематограф меня, мальчишку, привел Чарли Чаплин.

Как все дети нашего времени, я с великой радостью бегал в кино с малых лет. Там нетерпеливо, тревожно ждал, когда же вспыхнет белое полотно экрана, когда же наконец раздастся бойкий стук копыт и я помчусь к победе вместе с благородными ковбоями.

Ах, как смешили знаменитые комики Пат и Паташон! Я смотрел их самозабвенно. Позже с экрана мне явилось неповторимое лицо Греты Гарбо. Главное, в нем была даже не его серебристая, мерцающая красота. Блекла загадка, которую немыслимо было разгадать, мятеж ее души, проступавший в затаенности черт.

А Чаплина я принял не сразу. Нет, я принял, но не постиг всей глубины его. Я был еще мал для таких глубин… Постигал Чаплина годами, пробиваясь к нему. Он первый убедил меня, что кинематограф — искусство и зиждется оно на той же социальной, нравственной основе, что и литература. А литература к тому времени уже была для меня смыслом и оправданием моей жизни.

В 30-е годы я и мои товарищи были левым фронтом студенческого авангарда предвоенной, досоветской Литвы. Мы были комсомольским подпольем. Как же было не приблизиться к Чаплину! К нему, который был истое дитя народа, гордый, нелепый, смешной, великий… Чарли шел с нами во время демонстрации, в траурном шествии, когда мы хоронили рабочего, павшего от руки жандарма. Он падал вместе с нами, когда налетал отряд конной полиции, и первым вставал.

Чарли покончил в моем сознании с «киношкой».

Ушел в полное забвение роковой красавец Рамон Новарро. Затих навсегда стук ковбойских копыт.

А человек с тросточкой вырастал во мне… И кино становилось таким же хлебом моей души, как книги, картины, симфонии.

В конце 30-х годов в буржуазной Литве появились на экране первые советские фильмы. Они подали нам голос с другой планеты. Это были трилогия о Максиме, трилогия Марка Донского о детстве и юности Горького. Это были картины Михаила Ромма «Ленин в Октябре» и «Ленин в 1918 году». И еще хорошо помню, как радовали звенящие молодой силой комедии Григория Александрова.

Для меня советские фильмы складывались в огромный портрет удивительной страны. Тогда я учился в Вильнюсском университете. Было очень трудное время. Мы боролись против фашизации студенчества. Но уже слышался топот сапог гитлеровских солдат, гул, раскатившийся по всей Европе. И мы понимали, чем оборачивается такой гул и лязг оружия — насилием, унижением, физическим и духовным истреблением человечества.

Ранним утром, разнося свежие, еще пахнущие типографской краской, только что отпечатанные в подполье прокламации, я твердо знал, что не один иду сейчас по пустынным улицам. Со мной рядом шли герои любимых книг, мою ношу поддерживали и «человек с тросточкой», и Максим, и Алеша Пешков. Они были для меня не менее реальны, чем те, с кем я встречался на наших тайных студенческих сходках.

Они — герои, казались мне фигурами идеальными? Наверное… Но при всей своей возвышенности они были и абсолютно реальны для меня. Должно быть, потому, что в них не было ни капли дидактики, умозрительности. Иначе бы сразу ворвалась фальшь. Сломала бы мое искреннее преклонение перед ними.

Мне равно нужны были их духовная высота и живая конкретность. Особенно если этот герой был человеком из народа, то есть сродни мне, моим корням. В этом случае я становился особенно внимателен, даже требователен к мельчайшим подробностям. Они и помогали узнать в герое, рожденном воображением художника, — живого, настоящего, доподлинного. И приходил контакт, начиналась реальная жизнь такого героя в моем сознании, его активное воздействие на меня.

Помните, послевоенные годы подарили миру итальянский неореализм? Я встретился с народной Италией в картинах Росселлини, Де Сика, Де Сантиса, Кастеллани.

А впервые я попал в Италию много позже, спустя несколько лет. Но я уже так хорошо знал эту страну!.. Старым знакомцем я шел улицами ее древних городов. Но не потому, совсем не потому, что кинематограф неореалистов идеально точно запечатлел внешнюю атрибутику жизни простых итальянцев: в этом случае экран преподнес бы нам всего лишь натуралистическую повседневность, а натурализм ничего не решает.

Самоощущение итальянской народной массы, ее дух, ее поэтическая устремленность первых послевоенных лет — вот что приближало, сближало и рождало чувство первооткрытия этой прекрасной земли. Восхищение гордой несгибаемостью народа, пришедшее из фильмов, подтверждала реальность.

Искусство, поэзия объединяют людей.

Искусство, поэзия живут в сердце каждого. Я убежден в этом.

Поэтика неореалистов стала этапной для того блистательного взлета, который совершил итальянский кинематограф в «81/2» Феллини. Кинематограф вознесся к настоящей поэзии.

Добавьте свой комментарий

Ваш email не будет опубликован.

Лимит времени истёк. Пожалуйста, перезагрузите CAPTCHA.